Типология Юнга: установка, функция и тень нашего способа понимать мир
В закрытом клубе «юнгианцы» последние две недели мы разбирали типологию Юнга. Для меня типология одна из самых любимых и, как мне кажется, недостаточно оцененных тем аналитической психологии в российской практике, а может мне так кажется из моей функции :))
О ней часто вспоминают, почти тестовом смысле, но значительно реже говорят как о клиническом инструменте, который помогает понимать не только пациента, но и сам аналитический процесс. Между тем типологическое мышление позволяет увидеть, каким способом человек вступает в отношение с реальностью, где он адаптируется, где защищается, где теряет объект или, напротив, теряет связь с собой. Мы можем много говорить о комплексах, переносе, Тени, травме, символе, но иногда упускаем, что все это переживается человеком через определенную установку сознания и через определенную функцию. Пациент не просто рассказывает историю. Он рассказывает ее из своего способа видеть. И аналитик тоже слушает не из нейтрального места, а через собственную типологическую организацию. Это не вспомогательная схема на полях теории, а инструмент клинического различения. Она помогает не торопиться с выводом и видеть, что человек страдает не только от того, что с ним произошло, но и от того, каким способом его сознание вынуждено это обрабатывать.
Я немного расскажу общие термины.
Слова «интроверт» и «экстраверт» давно вошли в повседневный язык. И в этом есть своя проблема: чем привычнее термин, тем легче кажется, что он уже понят. В массовой психологии интроверт часто становится человеком, который устает от людей, а экстраверт — тем, кто любит общение. Но в юнгианском дискурсе речь идет не о социальной привычке и не о степени общительности. Речь идет о направлении психической энергии, о способе отношения сознания к объекту и субъективному фактору.
Более того, сама проблема внутренней и внешней ориентации не начинается с Юнга. В европейской мысли давно существует напряжение между доверием к миру явлений и обращенностью к внутренней форме, идее, смыслу. Уже различие платоновской и аристотелевской линий можно рассматривать как один из далеких философских прообразов этой оппозиции. Платон мыслит видимое как недостаточное, изменчивое, нуждающееся в соотнесении с идеей. Аристотель, напротив, внимателен к конкретному сущему, к форме, присутствующей в вещи, к наблюдаемому порядку мира. Конечно, нельзя сказать: Платон — интроверт, Аристотель — экстраверт. Это было бы слишком грубо. Но можно увидеть, что вопрос о том, где искать реальность в объекте или в внутренней форме смысла, существует задолго до психологической терминологии.
Юнг в «Психологических типах» делает именно это: он не просто предлагает классификацию людей, а вписывает типологическую проблему в историю культуры. Он рассматривает философию, богословие, эстетику, литературу, психологию, споры Фрейда и Адлера. Его интересует не поверхностное различие характеров, а то, как разные способы психической ориентации создают разные картины реальности.
Именно поэтому типология Юнга не начинается с вопроса: «Кто я по типу?» Она начинается с другого вопроса: «Откуда во мне начинается движение?»
В этом смысле экстраверт может быть внешне спокойным и сдержанным, но внутренне зависеть от объекта, обстоятельств, ожиданий и реакции среды. А интроверт может выступать, преподавать, вести группы, быть социально активным, но его первичная опора будет находиться во внутренней системе смысла, а не во внешнем отклике. Поэтому типология не описывает, как человек выглядит со стороны. Она пытается понять, чем регулируется его сознание.
Эта мысль важна и клинически, и этически. Когда человек не осознает свою установку, он легко принимает собственный способ видеть за реальность как таковую. Экстраверт может считать интроверта закрытым, непрактичным, излишне погруженным в себя. Интроверт может считать экстраверта поверхностным, зависимым от внешнего, неспособным к глубине. Но часто это не описание другого человека, а столкновение с иной психической организацией.
Типология напоминает: я вижу мир не «как он есть», а через структуру собственной психики.
На лекции мы говорили о том, что каждая установка является одновременно способом адаптации и способом защиты. Экстравертная установка помогает входить в мир, реагировать на объект, быстро учитывать ситуацию, быть в поле жизни. Но ее сложность иногда в том, что человек может потерять собственный центр. Он начинает жить из реакции на внешнее: на запросы, задачи, ожидания, возможности, людей. Мир все время требует ответа, и субъект постепенно исчезает в этом ответе. Тогда симптом иногда становится единственным способом вернуть человека к себе. Усталость, телесный сбой, тревога, бессонница, функциональное расстройство могут оказаться не только нарушением, но и вынужденной остановкой. Тело говорит: ты не только функция внешней ситуации, у тебя есть граница.
Интровертная установка, напротив, помогает сохранить внутреннюю форму. Она защищает от растворения в объекте, от поспешного подчинения среде, от коллективной очевидности. Но ее опасность в том, что объект может быть обесценен. Человек начинает жить внутри своих интерпретаций, образов, принципов, предчувствий, не всегда проверяя, что действительно происходит во внешней реальности. Он может быть очень глубоким внутренне и при этом не встречаться с другим как с реальным другим.
В этом смысле экстраверт рискует потерять себя в мире. Интроверт рискует потерять мир внутри себя.
Мы рассматривали Рубенса и Рембрандта как две образные модели этих движений. Не для того, чтобы диагностировать художников, а чтобы через живопись почувствовать различие установок. У Рубенса мир развернут наружу: тело, плоть, диагональ, движение, усилие, сцена, событие. Его барочная живопись вовлекает зрителя, тянет взгляд в действие, заставляет ощущать мощь объекта. Мир у Рубенса обладает огромной либидинозной силой. Он не скрывается, а действует. Например: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/a/a6/Rubens%2C_Sir_Peter_Paul_-_Madonna_and_Child_-_Google_Art_Project.jpg
У Рембрандта движение другое. Там лицо возникает из тьмы. Свет не просто освещает предмет, он как будто извлекает внутреннее событие из глубины. В «Возвращении блудного сына» значим не только библейский сюжет как внешний факт. Главное происходит в невидимом поле между отцом и сыном: усталость, стыд, прикосновение, прощение, возвращение, смирение. Объект не исчезает, но он становится сосудом внутреннего смысла. Например: https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_paintings_by_Rembrandt#/media/File:Rembrandt_Harmensz._van_Rijn_-_Jeremia_treurend_over_de_verwoesting_van_Jeruzalem_-_Google_Art_Project.jpg
Так искусство помогает увидеть два способа распределения психической энергии между миром и внутренней формой.
Если установка отвечает на вопрос, куда направлена энергия, то функция отвечает на вопрос, каким способом психика ориентируется в реальности.
Юнг выделяет четыре функции: ощущение, интуицию, мышление и чувство.
Одна и та же ситуация может быть воспринята четырьмя разными способами. Представим, что человек входит в незнакомую комнату. Ощущение замечает: прохладно, высокий потолок, темные стены, запах дерева, свет падает слева. Мышление говорит: это кабинет, пространство организовано для работы, предметы расположены функционально. Чувство оценивает: здесь спокойно или тревожно, тепло или чуждо, безопасно или нет. Интуиция улавливает: здесь может произойти важный разговор, за внешним порядком есть напряжение, эта комната куда-то ведет.
Все четыре функции необходимы. Но в реальности они редко развиты одинаково. Обычно одна функция становится ведущей, наиболее дифференцированной и привычной для эго. Через нее человек адаптируется, строит профессию, персону, чувство компетентности. Но именно здесь начинается главная опасность: сильная функция легко начинает говорить за всю психику.
Одностороннее мышление может все объяснить, но не вступать в живое отношение с переживанием. Такой человек может точно описывать конфликт: «Это логически несостоятельно. Она сделала обобщение из частного случая. Ее реакция чрезмерна». Но на вопрос «что вы почувствовали?» возникает пауза. Он знает структуру ситуации, но не знает, какую рану она затронула.
Одностороннее чувство может тонко улавливать ценность связи, но смешивать факт, боль и фантазию. «Он написал сухо, значит, он отдалился». Но фактически человек просто перенес встречу и предложил другое время. Чувство почувствовало угрозу связи, но еще не различило, где реальность, где интерпретация, а где старая история исчезающего объекта.
Одностороннее ощущение может великолепно удерживать факты, но не видеть, что за фактами уже движется другой смысл. «Работа есть, деньги приходят, дома спокойно, спорт два раза в неделю, объективно все нормально». А ночью человеку снится коридор с одинаковыми дверями, из которого он не может выйти. Внешнее функционирование сохранено, но бессознательное уже показывает образ внутренней остановки.
Односторонняя интуиция может видеть огромные возможности, но не делать ни одного воплощающего шага. «Я вижу школу, книгу, метод, международный проект, соединение психологии, искусства и тела». Но когда аналитик спрашивает, что было сделано за неделю, оказывается: ничего. Потому что конкретный шаг переживается как сужение бесконечного поля возможностей.
Эти примеры показывают: функция становится проблемой не тогда, когда она сильна. Проблема начинается тогда, когда она претендует на целое.
Важно различие рациональных и иррациональных функций. Мышление и чувство — рациональные функции, потому что они выносят суждение. Мышление судит в порядке истины и логической связности. Чувство судит в порядке ценности и значимости. Ощущение и интуиция — иррациональные функции, потому что они не судят, а воспринимают. Ощущение воспринимает действительное. Интуиция воспринимает возможное.
Это различение важно в клиническое практике. Рациональный тип может слишком быстро судить и перестать видеть. Он хочет завершить неопределенность: назвать, оценить, решить, понять, кто прав. Иррациональный тип может слишком долго воспринимать и не приходить к решению. Он собирает факты или возможности, но откладывает выбор. Иногда в анализе важно спросить: пациент сейчас слишком быстро судит или слишком долго воспринимает? Он уже закрыл ситуацию выводом, не дав ей раскрыться? Или он слишком долго держит ее открытой, избегая решения и ответственности?
Анализ сам движется между этими двумя режимами. Сначала нужно позволить материалу проявиться: сну, образу, симптому, телесной реакции, фантазии. Это момент восприятия. Затем нужно осмыслить, различить, связать с жизнью, переносом, комплексом, историей. Это момент суждения. Если анализа слишком много в рациональном, он становится объяснением без живого бессознательного. Если слишком много в иррациональном, он становится потоком образов без этического и жизненного изменения.
Особое место в типологии занимает подчиненная функция. Это функция, противоположная ведущей. У мышления подчинено чувство. У чувства — мышление. У ощущения — интуиция. У интуиции — ощущение.
Подчиненная функция не просто слабая. Она медленная, ранимая, инфантильная, плохо подчиняется воле и тесно связана с бессознательным. В этой области взрослый человек может внезапно стать маленьким, уязвленным, раздраженным, стыдящимся, беспомощным. Умный человек теряет доступ к чувству. Тонкий чувствующий человек не может построить мысль и начинает говорить готовыми формулами. Практичный ощущающий человек оказывается захвачен мрачными предчувствиями. Интуитивный человек проваливается в хаос тела, вещей, денег, сроков, быта. Мария-Луиза фон Франц сравнивала подчиненную функцию с младшим сыном или дураком в сказках. Старшие сыновья выглядят достойными: они умны, сильны, адаптированы. Младший кажется никчемным, нелепым, непригодным. Но именно он добывает живую воду, освобождает царство, побеждает чудовище.
Это очень точный образ. Сознание относится к подчиненной функции как к чему-то неудобному и стыдному. Но именно через нее часто приходит обновление. Ведущая функция уже слишком хорошо служит эго. Она умеет адаптироваться, объяснять, оценивать, предвидеть, контролировать. Но развитие нередко приходит не через то, что получается лучше всего, а через то, где человек оказывается медленным, неловким и не всемогущим.
Поэтому подчиненная функция связана с Тенью.
Тень — это не только «плохое». Это все, что не вошло в сознательный образ Я и не соответствует персоне. В Тени может оказаться агрессия, зависть, зависимость, грубость, слабость, сексуальность, телесность, но также сила, талант, спонтанность, творческая энергия. Типологически Тень часто обнаруживается там, где человек особенно легко обесценивает чужой способ быть в мире. Мыслительный человек может презирать эмоциональность как неразумность. Чувствующий — холодную рациональность как бесчеловечность. Ощущающий — интуитивность как фантазерство. Интуитивный — ощущение как примитивную привязанность к быту и материи.
Но то, что мы презираем, часто указывает не только на другого. Оно может указывать на нашу собственную неразвитую область.
И тогда типология Юнга становится действительно аналитической. Она перестает быть языком самоописания и становится языком самонаблюдения.
Не «кто я по типу?», а «что я не вижу из-за того, как привык видеть?»
Где моя сильная функция уже стала защитой?
Где я объясняю, чтобы не чувствовать?
Где я чувствую, чтобы не мыслить?
Где я держусь за факты, чтобы не встретиться с возможностью?
Где я улетаю в возможности, чтобы не воплощаться в теле, сроках, материи и реальности?
Где я называю другого невыносимым, потому что он несет мой собственный теневой полюс?
В этом и состоит ценность юнгианской типологии. Она не должна закреплять человека в формуле. Она должна расширять сознание. Не превращать тип в идентичность, а показывать его как способ адаптации, способ защиты и одновременно как границу видимого.
Психологический тип — это не весь человек. Человек больше своего типа. Тип не отменяет травму, комплексы, переносы, Тень, Персону, Самость, культурный контекст, историю отношений и уровень сознательности. Но тип помогает понять, каким способом человек обычно вступает в отношение с реальностью и где эта привычная форма отношения начинает его ограничивать.
Мне кажется, в этом смысле типология Юнга особенно важна для аналитической практики. Аналитик не должен адаптировать пациента к собственной функции или собственной установке. Интровертному аналитику важно не принимать экстравертную речь пациента за поверхностность. Экстравертному аналитику важно не принимать интровертную паузу пациента за сопротивление. Мыслительному аналитику важно не торопиться объяснять там, где пациент еще только приближается к ценности. Чувствующему аналитику важно не терять мысль там, где нужна структура. Ощущающему аналитику важно оставлять место символу. Интуитивному аналитику важно помнить о факте, теле и конкретной реальности. Типологическое различие в анализе может быть не помехой, а материалом. Иногда пациент приносит в кабинет именно тот способ психической жизни, который аналитику труднее всего выдерживать. И тогда вопрос не только в пациенте. Вопрос еще и в том, какую часть психики аналитик сам склонен обесценивать.
В сказках живую воду часто находит не самый сильный и не самый умный, а тот, кого сначала не принимали всерьез.
В психике иногда происходит так же.
В закрытом клубе «юнгианцы» последние две недели мы разбирали типологию Юнга. Для меня типология одна из самых любимых и, как мне кажется, недостаточно оцененных тем аналитической психологии в российской практике, а может мне так кажется из моей функции :))
О ней часто вспоминают, почти тестовом смысле, но значительно реже говорят как о клиническом инструменте, который помогает понимать не только пациента, но и сам аналитический процесс. Между тем типологическое мышление позволяет увидеть, каким способом человек вступает в отношение с реальностью, где он адаптируется, где защищается, где теряет объект или, напротив, теряет связь с собой. Мы можем много говорить о комплексах, переносе, Тени, травме, символе, но иногда упускаем, что все это переживается человеком через определенную установку сознания и через определенную функцию. Пациент не просто рассказывает историю. Он рассказывает ее из своего способа видеть. И аналитик тоже слушает не из нейтрального места, а через собственную типологическую организацию. Это не вспомогательная схема на полях теории, а инструмент клинического различения. Она помогает не торопиться с выводом и видеть, что человек страдает не только от того, что с ним произошло, но и от того, каким способом его сознание вынуждено это обрабатывать.
Я немного расскажу общие термины.
Слова «интроверт» и «экстраверт» давно вошли в повседневный язык. И в этом есть своя проблема: чем привычнее термин, тем легче кажется, что он уже понят. В массовой психологии интроверт часто становится человеком, который устает от людей, а экстраверт — тем, кто любит общение. Но в юнгианском дискурсе речь идет не о социальной привычке и не о степени общительности. Речь идет о направлении психической энергии, о способе отношения сознания к объекту и субъективному фактору.
Более того, сама проблема внутренней и внешней ориентации не начинается с Юнга. В европейской мысли давно существует напряжение между доверием к миру явлений и обращенностью к внутренней форме, идее, смыслу. Уже различие платоновской и аристотелевской линий можно рассматривать как один из далеких философских прообразов этой оппозиции. Платон мыслит видимое как недостаточное, изменчивое, нуждающееся в соотнесении с идеей. Аристотель, напротив, внимателен к конкретному сущему, к форме, присутствующей в вещи, к наблюдаемому порядку мира. Конечно, нельзя сказать: Платон — интроверт, Аристотель — экстраверт. Это было бы слишком грубо. Но можно увидеть, что вопрос о том, где искать реальность в объекте или в внутренней форме смысла, существует задолго до психологической терминологии.
Юнг в «Психологических типах» делает именно это: он не просто предлагает классификацию людей, а вписывает типологическую проблему в историю культуры. Он рассматривает философию, богословие, эстетику, литературу, психологию, споры Фрейда и Адлера. Его интересует не поверхностное различие характеров, а то, как разные способы психической ориентации создают разные картины реальности.
Именно поэтому типология Юнга не начинается с вопроса: «Кто я по типу?» Она начинается с другого вопроса: «Откуда во мне начинается движение?»
- Экстравертная установка ориентирует психическую энергию преимущественно на объект. Объектом здесь может быть не только вещь. Это может быть человек, событие, социальная ситуация, аудитория, внешний факт, требование среды, реакция другого, пациент, партнер, тело, письмо, конфликт. Экстравертная установка как будто спрашивает: что происходит? чего требует ситуация? каков внешний расклад? как нужно ответить миру?
- Интровертная установка, напротив, ориентирует энергию преимущественно на субъективный фактор. Но субъективное у Юнга — это не не просто личное мнение. Это внутренняя форма переживания, образ, смысл, отношение, психическая предрасположенность, через которую объект становится значимым. Интровертная установка спрашивает: что это значит для меня? как это соотносится с моей внутренней правдой? могу ли я войти в это, не утратив себя?
В этом смысле экстраверт может быть внешне спокойным и сдержанным, но внутренне зависеть от объекта, обстоятельств, ожиданий и реакции среды. А интроверт может выступать, преподавать, вести группы, быть социально активным, но его первичная опора будет находиться во внутренней системе смысла, а не во внешнем отклике. Поэтому типология не описывает, как человек выглядит со стороны. Она пытается понять, чем регулируется его сознание.
Эта мысль важна и клинически, и этически. Когда человек не осознает свою установку, он легко принимает собственный способ видеть за реальность как таковую. Экстраверт может считать интроверта закрытым, непрактичным, излишне погруженным в себя. Интроверт может считать экстраверта поверхностным, зависимым от внешнего, неспособным к глубине. Но часто это не описание другого человека, а столкновение с иной психической организацией.
Типология напоминает: я вижу мир не «как он есть», а через структуру собственной психики.
На лекции мы говорили о том, что каждая установка является одновременно способом адаптации и способом защиты. Экстравертная установка помогает входить в мир, реагировать на объект, быстро учитывать ситуацию, быть в поле жизни. Но ее сложность иногда в том, что человек может потерять собственный центр. Он начинает жить из реакции на внешнее: на запросы, задачи, ожидания, возможности, людей. Мир все время требует ответа, и субъект постепенно исчезает в этом ответе. Тогда симптом иногда становится единственным способом вернуть человека к себе. Усталость, телесный сбой, тревога, бессонница, функциональное расстройство могут оказаться не только нарушением, но и вынужденной остановкой. Тело говорит: ты не только функция внешней ситуации, у тебя есть граница.
Интровертная установка, напротив, помогает сохранить внутреннюю форму. Она защищает от растворения в объекте, от поспешного подчинения среде, от коллективной очевидности. Но ее опасность в том, что объект может быть обесценен. Человек начинает жить внутри своих интерпретаций, образов, принципов, предчувствий, не всегда проверяя, что действительно происходит во внешней реальности. Он может быть очень глубоким внутренне и при этом не встречаться с другим как с реальным другим.
В этом смысле экстраверт рискует потерять себя в мире. Интроверт рискует потерять мир внутри себя.
Мы рассматривали Рубенса и Рембрандта как две образные модели этих движений. Не для того, чтобы диагностировать художников, а чтобы через живопись почувствовать различие установок. У Рубенса мир развернут наружу: тело, плоть, диагональ, движение, усилие, сцена, событие. Его барочная живопись вовлекает зрителя, тянет взгляд в действие, заставляет ощущать мощь объекта. Мир у Рубенса обладает огромной либидинозной силой. Он не скрывается, а действует. Например: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/a/a6/Rubens%2C_Sir_Peter_Paul_-_Madonna_and_Child_-_Google_Art_Project.jpg
У Рембрандта движение другое. Там лицо возникает из тьмы. Свет не просто освещает предмет, он как будто извлекает внутреннее событие из глубины. В «Возвращении блудного сына» значим не только библейский сюжет как внешний факт. Главное происходит в невидимом поле между отцом и сыном: усталость, стыд, прикосновение, прощение, возвращение, смирение. Объект не исчезает, но он становится сосудом внутреннего смысла. Например: https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_paintings_by_Rembrandt#/media/File:Rembrandt_Harmensz._van_Rijn_-_Jeremia_treurend_over_de_verwoesting_van_Jeruzalem_-_Google_Art_Project.jpg
Так искусство помогает увидеть два способа распределения психической энергии между миром и внутренней формой.
Если установка отвечает на вопрос, куда направлена энергия, то функция отвечает на вопрос, каким способом психика ориентируется в реальности.
Юнг выделяет четыре функции: ощущение, интуицию, мышление и чувство.
- Ощущение отвечает на вопрос: что есть? Оно связано с фактом, телом, материей, конкретностью, органами чувств. Ощущение фиксирует данность: где человек находился, что было сказано, как звучал голос, где сжалось тело, какой предмет оказался не на своем месте.
- Интуиция отвечает на вопрос: что может появиться? Она воспринимает не столько факт, сколько возможность. Она улавливает направление, тенденцию, скрытый смысл, будущий поворот, символический потенциал ситуации.
- Мышление отвечает на вопрос: что это такое? Оно работает через понятия, логику, структуру, причинность, различение. Мышление помогает формулировать, классифицировать, выстраивать связи и не тонуть в аффекте.
- Чувство отвечает на вопрос: какую ценность это имеет? И здесь важно сделать точное различение. Чувство — это не эмоциональный всплеск. Это рациональная функция ценностного суждения. Она различает значимое и незначимое, дорогое и чуждое, уместное и неуместное, сохраняющее достоинство и унижающее его, поддерживающее связь и разрушающее ее.
Одна и та же ситуация может быть воспринята четырьмя разными способами. Представим, что человек входит в незнакомую комнату. Ощущение замечает: прохладно, высокий потолок, темные стены, запах дерева, свет падает слева. Мышление говорит: это кабинет, пространство организовано для работы, предметы расположены функционально. Чувство оценивает: здесь спокойно или тревожно, тепло или чуждо, безопасно или нет. Интуиция улавливает: здесь может произойти важный разговор, за внешним порядком есть напряжение, эта комната куда-то ведет.
Все четыре функции необходимы. Но в реальности они редко развиты одинаково. Обычно одна функция становится ведущей, наиболее дифференцированной и привычной для эго. Через нее человек адаптируется, строит профессию, персону, чувство компетентности. Но именно здесь начинается главная опасность: сильная функция легко начинает говорить за всю психику.
Одностороннее мышление может все объяснить, но не вступать в живое отношение с переживанием. Такой человек может точно описывать конфликт: «Это логически несостоятельно. Она сделала обобщение из частного случая. Ее реакция чрезмерна». Но на вопрос «что вы почувствовали?» возникает пауза. Он знает структуру ситуации, но не знает, какую рану она затронула.
Одностороннее чувство может тонко улавливать ценность связи, но смешивать факт, боль и фантазию. «Он написал сухо, значит, он отдалился». Но фактически человек просто перенес встречу и предложил другое время. Чувство почувствовало угрозу связи, но еще не различило, где реальность, где интерпретация, а где старая история исчезающего объекта.
Одностороннее ощущение может великолепно удерживать факты, но не видеть, что за фактами уже движется другой смысл. «Работа есть, деньги приходят, дома спокойно, спорт два раза в неделю, объективно все нормально». А ночью человеку снится коридор с одинаковыми дверями, из которого он не может выйти. Внешнее функционирование сохранено, но бессознательное уже показывает образ внутренней остановки.
Односторонняя интуиция может видеть огромные возможности, но не делать ни одного воплощающего шага. «Я вижу школу, книгу, метод, международный проект, соединение психологии, искусства и тела». Но когда аналитик спрашивает, что было сделано за неделю, оказывается: ничего. Потому что конкретный шаг переживается как сужение бесконечного поля возможностей.
Эти примеры показывают: функция становится проблемой не тогда, когда она сильна. Проблема начинается тогда, когда она претендует на целое.
Важно различие рациональных и иррациональных функций. Мышление и чувство — рациональные функции, потому что они выносят суждение. Мышление судит в порядке истины и логической связности. Чувство судит в порядке ценности и значимости. Ощущение и интуиция — иррациональные функции, потому что они не судят, а воспринимают. Ощущение воспринимает действительное. Интуиция воспринимает возможное.
Это различение важно в клиническое практике. Рациональный тип может слишком быстро судить и перестать видеть. Он хочет завершить неопределенность: назвать, оценить, решить, понять, кто прав. Иррациональный тип может слишком долго воспринимать и не приходить к решению. Он собирает факты или возможности, но откладывает выбор. Иногда в анализе важно спросить: пациент сейчас слишком быстро судит или слишком долго воспринимает? Он уже закрыл ситуацию выводом, не дав ей раскрыться? Или он слишком долго держит ее открытой, избегая решения и ответственности?
Анализ сам движется между этими двумя режимами. Сначала нужно позволить материалу проявиться: сну, образу, симптому, телесной реакции, фантазии. Это момент восприятия. Затем нужно осмыслить, различить, связать с жизнью, переносом, комплексом, историей. Это момент суждения. Если анализа слишком много в рациональном, он становится объяснением без живого бессознательного. Если слишком много в иррациональном, он становится потоком образов без этического и жизненного изменения.
Особое место в типологии занимает подчиненная функция. Это функция, противоположная ведущей. У мышления подчинено чувство. У чувства — мышление. У ощущения — интуиция. У интуиции — ощущение.
Подчиненная функция не просто слабая. Она медленная, ранимая, инфантильная, плохо подчиняется воле и тесно связана с бессознательным. В этой области взрослый человек может внезапно стать маленьким, уязвленным, раздраженным, стыдящимся, беспомощным. Умный человек теряет доступ к чувству. Тонкий чувствующий человек не может построить мысль и начинает говорить готовыми формулами. Практичный ощущающий человек оказывается захвачен мрачными предчувствиями. Интуитивный человек проваливается в хаос тела, вещей, денег, сроков, быта. Мария-Луиза фон Франц сравнивала подчиненную функцию с младшим сыном или дураком в сказках. Старшие сыновья выглядят достойными: они умны, сильны, адаптированы. Младший кажется никчемным, нелепым, непригодным. Но именно он добывает живую воду, освобождает царство, побеждает чудовище.
Это очень точный образ. Сознание относится к подчиненной функции как к чему-то неудобному и стыдному. Но именно через нее часто приходит обновление. Ведущая функция уже слишком хорошо служит эго. Она умеет адаптироваться, объяснять, оценивать, предвидеть, контролировать. Но развитие нередко приходит не через то, что получается лучше всего, а через то, где человек оказывается медленным, неловким и не всемогущим.
Поэтому подчиненная функция связана с Тенью.
Тень — это не только «плохое». Это все, что не вошло в сознательный образ Я и не соответствует персоне. В Тени может оказаться агрессия, зависть, зависимость, грубость, слабость, сексуальность, телесность, но также сила, талант, спонтанность, творческая энергия. Типологически Тень часто обнаруживается там, где человек особенно легко обесценивает чужой способ быть в мире. Мыслительный человек может презирать эмоциональность как неразумность. Чувствующий — холодную рациональность как бесчеловечность. Ощущающий — интуитивность как фантазерство. Интуитивный — ощущение как примитивную привязанность к быту и материи.
Но то, что мы презираем, часто указывает не только на другого. Оно может указывать на нашу собственную неразвитую область.
И тогда типология Юнга становится действительно аналитической. Она перестает быть языком самоописания и становится языком самонаблюдения.
Не «кто я по типу?», а «что я не вижу из-за того, как привык видеть?»
Где моя сильная функция уже стала защитой?
Где я объясняю, чтобы не чувствовать?
Где я чувствую, чтобы не мыслить?
Где я держусь за факты, чтобы не встретиться с возможностью?
Где я улетаю в возможности, чтобы не воплощаться в теле, сроках, материи и реальности?
Где я называю другого невыносимым, потому что он несет мой собственный теневой полюс?
В этом и состоит ценность юнгианской типологии. Она не должна закреплять человека в формуле. Она должна расширять сознание. Не превращать тип в идентичность, а показывать его как способ адаптации, способ защиты и одновременно как границу видимого.
Психологический тип — это не весь человек. Человек больше своего типа. Тип не отменяет травму, комплексы, переносы, Тень, Персону, Самость, культурный контекст, историю отношений и уровень сознательности. Но тип помогает понять, каким способом человек обычно вступает в отношение с реальностью и где эта привычная форма отношения начинает его ограничивать.
Мне кажется, в этом смысле типология Юнга особенно важна для аналитической практики. Аналитик не должен адаптировать пациента к собственной функции или собственной установке. Интровертному аналитику важно не принимать экстравертную речь пациента за поверхностность. Экстравертному аналитику важно не принимать интровертную паузу пациента за сопротивление. Мыслительному аналитику важно не торопиться объяснять там, где пациент еще только приближается к ценности. Чувствующему аналитику важно не терять мысль там, где нужна структура. Ощущающему аналитику важно оставлять место символу. Интуитивному аналитику важно помнить о факте, теле и конкретной реальности. Типологическое различие в анализе может быть не помехой, а материалом. Иногда пациент приносит в кабинет именно тот способ психической жизни, который аналитику труднее всего выдерживать. И тогда вопрос не только в пациенте. Вопрос еще и в том, какую часть психики аналитик сам склонен обесценивать.
В сказках живую воду часто находит не самый сильный и не самый умный, а тот, кого сначала не принимали всерьез.
В психике иногда происходит так же.
Title: Madonna and Child. Painted by: Peter Paul Rubens. Year: 1624.
Rembrandt_Harmensz: Jeremia treurend over de verwoesting van Jeruzalem